Константин Мурзиди - Южный Урал, № 1

В нашем подразделении было несколько девушек, но одна девушка как-то особенно выделялась среди них. Женское дело в армии, — что ни говорите, — трудное дело. А самое трудное в нём, я считаю, найти правильную линию поведения. Иная с самым честным умыслом старается показать из себя солдата и так насилует своё женское естество, что нашему брату-солдату неприятно даже смотреть на неё. Другая, наоборот, в боевом деле очень смелая, отважная, а в общежитии до того скромна и стеснительна, что не только себя, но и других собою стесняет. А на фронте, ведь, всяко бывает. У нашей ничего этого не было. При всех условиях фронтовой жизни она не теряла своей женственности, по-особому умела проявить её, где надо. Выходило это у неё до того свободно и естественно, что каждому становилось легко и приятно быть возле неё. При всём том она не только обладала всеми физическими данными отличного бойца, но двухлетняя учёба её в Киевском институте физической культуры дала ей превосходство в этом отношении над многими кадровыми бойцами. Она привлекла к себе всеобщую симпатию в нашей воинской части.

Ну, и с характером была девушка! Этот её характер вскоре выявился у неё очень даже чётко.

В конце третьей недели нас оповестили, что противник подтянул новые силы и готовит наступление. Ждали его в ночь с пятницы на субботу. И вот, в субботу, в пять часов утра оно началось. Был дождь. И было жарко, друзья. Казалось, что капли дождя, падая на землю, кипели, как на раскалённой сковороде. Пулемётный огонь, миномёты, ракеты, фугасы, орудийная пальба, но сколько не перечисляй видов оружия и средств боя, которые были приведены в действие с обеих сторон, словами ничего не скажешь, что тут было. В довершение всего немцы выпустили на нашем участке нового образца танки «Тигр». Навстречу им двинулись наши бойцы. В этот момент осколком разорвавшейся мины был убит наповал сержант Василий Иванович Голиков. Наша девушка находилась вблизи него и заняла его место. Выбрав скрытую и удобную позицию, она стала ждать приближения «Тигра». Быстро двигался танк. А она всё ждала. И только, когда танк подошёл вплотную, метров на 20, она быстро забросала его противотанковыми гранатами. Танк загорелся и больше не двигался.

В это же время против второго танка держал позицию боец нашего подразделения, свердловец Коля Кайдалов, паренёк лет 20, смуглый на лицо, с красивой, небольшой головкой. Что-то восточное сквозило в нём. У него был мягкий, приятный голос. В часы отдыха он пел старинные русские песни и саратовские частушки «под Леонида Утёсова». Может быть фронтовая обстановка, тоска по родным местам и домашнему уюту играли тут какую-то роль, но нам казалось, что у Коли иногда получается даже лучше, чем у того, кому он подражал.

И вот этот-то Коля Кайдалов держал поединок с «Тигром». Он бросил уже несколько гранат — безрезультатно. Танк двигался. Ещё две-три гранаты — и тоже без вреда для танка. Тогда Коля Кайдалов решил победить смерть. Со связкой гранат в руках он бросился под танк. «Тигр» вспыхнул.

В этот момент два другие танка-«Тигра» не выдержали, повернули обратно. Точно электрическим током пронзило ряды наших бойцов. Мы ринулись вперёд, сметая всё на своём пути, лавиною прошлись по немцу. Опорный пункт обороны немцев — деревня «Тёплый колодец» была взята.

Девушка, о которой я рассказываю, очень переменилась с этих пор, как мы заметили, она стала рассеянной и задумчивой. Иногда мы замечали даже следы слёз на её лице, чего раньше никогда не бывало. Однако, никто не осмеливался приставать к ней с расспросами. Сама же она не любила о себе распространяться. Узнал я о причине её внезапной перемены позже. И, к сожалению, очень уж поздно.

Немцев мы оттеснили вёрст на шесть, к железнодорожному полустанку «Новая ветка». Вблизи полустанка, над старым руслом изменившей своё течение реки, был мост. Этот мост и нужно было взорвать. Девушка, как только узнала о предстоящей операции, сейчас же пошла к командиру части, капитану Перову заявить о своём желании участвовать в операции. Капитан согласился. Он назначил троих: её, меня и ещё одного бойца из нового пополнения.

Получив всё необходимое и простившись с товарищами, мы поползли.

Линия обороны немцев тянулась на правом берегу сухого русла. Мост выступал несколько вперёд основной линии обороны и защищен был боевым охранением немцев.

Продвигались мы очень медленно. Осторожность, которую необходимо было соблюдать при этом, стесняла нас. Только на исходе четвёртого часа нашего пути мы приблизились к боевому охранению.

К командному пункту его тянулись с двух сторон узкие, зигзагообразные траншеи. На охраняемом участке было двое. Один стоял на посту, как раз в пункте, где ломалась линия траншеи, другой ходил взад и вперёд между мостом, где стоял часовой, и командным пунктом.

Предприятие наше было настолько смелым, что немцы, конечно, никак не ожидали появления советских лазутчиков.

Мы распределили роли.

Бойца оставили на полпути между командным пунктом и постом. Я должен был достигнуть поста и снять часового. Девушка оставалась в резерве на случай помощи тому или другому из нас.

Разместились.

Вот патруль подошёл к часовому, что-то сказал ему по-немецки, и пошёл обратно. Траншея такой глубины, что видна только голова патруля. В таком же положении я застал и часового. Действовал сначала прикладом, потом ножом. То же самое произошло в условленном месте у нашего бойца с патрулем. Теперь нам ничто не мешало выполнить наше боевое задание.

Делалось всё с лихорадочной поспешностью. Каждую секунду немцы могли пойти в обход своих постов и обнаружить исчезновение охраны.

Но этого не случилось.

— Они были в касках? — спросил маленький Перелыгин.

— Не мешай! — остановил его Данилыч. Слепой продолжал:

— Взрыв моста произошёл тогда, когда мы все трое были уже метрах в 400 от передовой траншеи немцев в сторону наших, позиций.

Начинало уже светать и мы могли возвращаться только ползком, чтоб не обнаружить, себя. Тем более, что внезапный взрыв, произведённый в черте расположения немцев, должен был всполошить их и усилить бдительность. Впереди полз боец. Я полз за ним на расстоянии нескольких метров, девушка несколько вправо от меня. Так мы и держались всё время.

Но вот тут-то и произошло всё то, к чему вёлся мой рассказ.

Может быть на каком-нибудь языке есть такие слова, а может и нет, которыми можно было бы обозначить то, что я почувствовал в одно мгновение. Скорее, что нет таких слов ни на одном человеческом языке. Это не боль, не удар, не испуг, не ужас, не страдание; это — ни то, ни другое вместе, это даже и не всё вместе. Что-то огромное, неизъяснимое плеснуло в меня, и в этом всплеске я потерял сознание.

Боль пришла позднее.

Вы знаете, друзья, слепому от рождения нельзя растолковать, какой цвет у молока. Так, зрячий никогда не поймёт того чувства, какое охватывает человека, внезапно и безвозвратно потерявшего зрение. Вот это чувство я и испытал, лёжа в траве. Очнулся я от удара, спустя несколько часов. Но физическая боль, вызванная ранением в голову многими осколками разорвавшейся мины, как бы не существовала для меня, хотя у меня вытекли оба глаза. Удар темноты на моё сознание был сильнее всех физических болей, и делал мою собственную жизнь невыносимой для меня. Девушка была рядом.

— «Надя, шептал я ей, Надя, приколите меня. — Это малодушие. Фёдор, — отвечала она. — А где боец? — спрашивал я в смутной надежде, что боец прикончит меня. — Боец погиб. Это он наполз на мину, — сообщила девушка. — Надя, вы просто боитесь. Не бойтесь, человеческое дело — прекратить страдания ближнего, — убеждал я её. — Молчите, Фёдор, у вас ещё много человеческих дел впереди, — отвечала Надя. Вспомните Николая Островского. Островский — единица среди миллионов, — говорю я, — не всякий на это способен. — Это так кажется нам, русским из скромности. — настаивает она на своём, — а как до дела, то всякий может».

Девушка никак не хотела оставить меня и тащила на себе ползком, превозмогая все препятствия и собственные страдания, рискуя быть настигнутой немцами. Я потерял сознание. Но как только наступило минутное прояснение, я принялся за своё.

— Надя, — говорил я, — вы должно быть сами не испытывали большого человеческого горя, что не сочувствуете другим. — Испытывала, — отвечала она кротко и продолжала тащить меня. «Ничего вы не испытывали, Надя», — настаивал я на своём.

— Как не стыдно, Фёдор, перестаньте хандрить, — строго сказала она, — не время этим заниматься. Вы ведь знали Колю Кайдалова? — Ну? — Так вот, я любила его. А он не знал. Если бы я созналась ему в этом перед боем… Всё могло быть иначе… Понимаете? Быть может, он не сделал бы того, что сделал. Но, так надо было, Фёдор. Теперь молчите! — Она снова взвалила меня на себя и мы поползли.